Галины Волчек: коллекция характеров

 

Перечисление всех регалий главного режиссёра театра «Современник» Галины Волчек представляется бессмысленным. Она является известным человеком, и жизнь ее уже давно перестала быть тайной для поклонников.

— Галина Борисовна, вы помните тот день, когда к вам обратились именно так — на «Вы», по имени-отчеству?

Г.: Помню. И для меня это было весьма болезненно. У нас, как вы знаете, особенный театр. Мы начинали со студии, все были друзья-товарищи. Представьте, вы учились со своими однокашниками, для всех были просто Юлианой, своим человеком, вас хлопали по плечу, вы вместе хохотали и плакали. И в один прекрасный момент появляются новые люди и называют вас по имени-отчеству. Мне хотелось сказать: «Стойте, не надо!». Но я понимала, происходит смена поколений, приходят молодые артисты. Конечно, ни Гафт, ни Кваша, не называют и не будут называть меня на «Вы».

— Вы воспитывались в творческой семье. Ваш отец Борис Израилевич — известный кинооператор. Мама Вера Исааковна — сценарист. Наверняка, уже с детства возникло желание стать актрисой или режиссером?

Г.: Ни в коем случае! Я была жутко стеснительной, зажатой, никогда не играла ни в каких драмкружках. Плохо училась в школе и не любила ее. Мне было там неинтересно. Возможно потому, что подсознательно понимала: мне эта физика-математика никогда не понадобится. Хотела быстрее развязаться с учебным процессом. Мама, с которой я жила до 13 лет, была строгая. Помню, она закрывала меня в комнате и заставляла учить ненавистные предметы. Иногда залетала и проверяла, зубрю ли я. А у меня под каждой алгеброй-геометрией лежали томики Чехова, Толстого. В 13 лет я ушла жить к папе. Ему было некогда меня воспитывать из-за постоянных съемок. Актрисой я никогда не хотела стать, поскольку мир кино не был для меня чем-то загадочным. Когда мы жили в Москве, нашими соседями были такие выдающиеся кинодеятели, как Райзман, Пырьев, Птушко, Савченко, Ада Войцек. Позднее, в Алма-Ате, в эвакуации, куда временно переехал Мосфильм, в нашем доме жили Жаров, Крючков, Ладынина, Эйзенштейн. Для меня они были обычными дядями и тетями, каждый день дергавшими меня за косички.

— Если кино не было для вас тайной, то, возможно, привлекал театр?

Г.: В театр я пришла только после войны. До этого ничего о нем не знала. Помню, бегала на спектакли с Целиковской. Она жила с нами по соседству. Ощущения невероятные, ведь я ходила на спектакли к тете Люсе! В 8 классе я поняла, что больше не могу терпеть ненавистную школу, и закончила ее экстерном. Потом пустилась во все тяжкие — поступила в театральную студию. Сейчас с улыбкой вспоминаю, как Кваша и все, кто со мной учился, сперва, восприняли меня за чью-то маму. Виной всему костюм. Это сегодня можно купить нормальный женский костюм. А тогда их не было. И папа заказал мне наряд у своего лучшего мастера, который обшивал артистов. Из мужской грубой ткани мне сшили пиджак с плечами и юбку. Я была похожа на депутата Верховного Совета СССР из глубинки.

— Во время войны вы жили в Свердловске. Для вас этот город тогда успел стать родным?

Г.: Да, пришлось временно пожить у бабушки в вашем городе, в деревянном доме на улице Белинского. Мне тогда было лет шесть. Однако мои детские воспоминания смутные, всплывающие эпизодами. Но бабушку я хорошо помню. Она была ненормальной поклонницей вашего театра музкомедии. И я выросла с фамилиями Коринтели, Маренич, Вике, Емельянова. Каждый день бабушка по телефону — у нас уже тогда был телефон — разговаривала с поклонницами: обсуждали театральные интриги, постановки, вечно о чем-то шептались. Помню, как-то приезжает папа, всего на один вечер, проездом в Алма-Ату. Он чудесным образом добирается из Москвы в эшелоне до Свердловска и рассказывает последние военные сводки, про взрывы фугасов. Я в неописуемом восторге смотрю на него, слушаю. А бабушка сидит, нервно дрыгает ногой и смотрит на часы. Причем в Москве осталась моя мама, её дочь. И тут бабка не выдерживает и выпаливает: «Так, всё. Я побежала. Там сейчас начинается спектакль». Вы представляете!? В музкомедии её все знали. У неё даже было своё место. И я часто с ней ходила на спектакли. Бабушка меня волокла по темному Свердловску в этот театр. Не помню, плакала я или смеялась, но мне казалось, мы шли бесконечно долго.

— Кстати о воспоминаниях. Вы можете заплакать, когда вспоминаете что-то личное?

Г.: Я столько видела за свою длинную жизнь и обидного, и жесткого, и злобного, и прочих отрицательных жизненных явлений, что они вряд ли уже смогут заставить меня плакать. Исключение, пожалуй, — действительно трагическое событие. А вот от хорошего, от чего-то такого, что сможет вызвать во мне эмоцию добра, жалости или сострадания, — тут я могу заплакать. Когда вспоминаю прошлые события — места слезам нет. Закалилась. Вообще редко вспоминаю. Бегу по жизни вперёд. Так меня жизнь организовала. Вспоминать — не мой глагол. А если я и ворошу прошлое, то скорее, чтобы соотнести что-то. А просто сесть на диван и вспоминать — не про меня.

— Где вы находите любопытные образы, когда задумываете очередную работу? Вы же не пользуетесь общественным транспортом, не гуляете по кривым закоулкам провинций. Тем не менее, во всех ваших работах герои чрезвычайно близки народу.

Г.: Признаюсь, сейчас не гуляю не потому, что боюсь, как вы выразились, кривых провинциальных переулков, а потому что у меня спина болит. Я просто обожаю Чехова за то, что у него нет хороших или плохих людей. У него все хорошие-плохие. А это свойство любого нормального человека. Я могу гордиться тем, что владею самой большой коллекцией людей. И это общеизвестный факт: я могу ехать по городу и остановиться, увидев какую-нибудь бабушку на углу, и, как теперь говорит молодёжь, зависнуть в диалоге.

— Вы можете выйти из машины и просто поговорить по душам с первым встречным?

Г.: Нередко так и бывает. Однажды я увидела стоящую на углу бабушку. Худенькая, маленькая, бывшая учительница. Зимой. В мороз. Она стояла и стыдливо просила милостыню, причем руку не протягивала. Ей было от этого очень плохо, она не знала, как это правильно делается. И стояла бабушка не в проходном месте, а где-то на краю улицы, в месте-то каком-то непридуманном. Незабываемая бабушка с трагической судьбой… Простояла я с ней довольно долго. И денег, конечно, дала. В провинции, помню, долго разговаривала с одной пожилой женщиной. Пыталась понять ее, помочь как-то. Это всё — моё богатство. Это люди, подарившие мне возможность заниматься тем, чем я и занимаюсь, а не уходить в какие-то придумки несуществующих персонажей.

— Я знаю, что вы ненавидите театральные и кинофестивали. Почему?

Г.: Потому что актеры должны играть для тысяч зрителей, а не для шести человек в жюри с их частным мнением. Наш театр и лично я не участвуем в этом, и нам это простительно. Никогда у нас не было продюсеров. Никогда не посылали ни на одну заграничную гастроль. И мы, несмотря на всё это, единственные, кто побывал на Бродвее, мы единственные в мире, кто дважды подряд получил театрального «Оскара». Английский театр не получил, понимаете? А мы — получили! И там было не шесть экспертов, а 600! Конечно, я горжусь этой премией.

— А почему вы тогда отказались ставить пьесу на Бродвее? Ведь предложение было заманчивое!

Г.: Это была огромная честь. После наших гастролей меня принял один из хозяев Бродвея и предложил поставить мюзикл, поскольку драмы там нет как таковой. Я сразу ответила отказом. Он чуть со стула не упал, не ожидал от меня такого безумия. Ведь, поставив на Бродвее мюзикл, можно не думать о будущем, не работать, обеспечить себя на всю жизнь. И вдруг я без паузы говорю: «Нет». Он громко закричал: «Why?» Мне пришлось объяснить, что плохо не хочу, а хорошо не сумею. Драму давайте, поставлю.

— Галина Борисовна, на экране и в жизни вы всегда выглядите стильно и изыскано. Вы следите за модой?

Г.: Мода — социальное явление. И для меня она в высоком смысле может быть предметом искусства. Мода, которую, например, в нашей стране представляет Слава Зайцев или, скажем, в мире — Коко Шанель, Жан-Поль Готье, Армани, Александр МакКуин… Их работы — произведения искусства. Но я считаю, что мода — очень провокационная вещь. Если человек подчиняется ей, невзирая на собственную индивидуальность, то такой человек наверняка будет выглядеть пошло. Моду не стоит слепо приспосабливать к себе. Был один случай с Олегом Табаковым, когда он еще работал в нашем театре. Отправились мы в Париж с другом — французом русского происхождения, страстным любителем театра. Повел он нас с коллегами в только что открывшийся клуб «У Реджин». Туда пускали исключительно избранную публику. В дырочки разглядывали, кто к ним пожаловал. Клуб совершенно ничего из себя не представлял, но он был одним из первых в центре Парижа, где собирался весь бомонд. Мы устроились на диванчиках. Табаков, смелый, не поддающийся общепринятым представлениям, не снял свой шарф и этим привлек внимание посетителя за соседним столиком. Шарф, помню, был толстый, связанный то ли тетей, то ли мамой Олега из толстой шерсти. В общем, этот господин обратился на ломаном русском, но совершенно не злобно: «У нас не модно в помещении носить такой шарф». Тогда наш друг, который и привел нас в этот клуб, с вызовом произнес: «В Москве ОН делает моду!».

— «Современник» уже много лет дружит с миром моды в лице группы компаний Bosco di Ciliegi.

Г.: Михаил Куснирович, возглавляющий семью Bosco, — редчайший человек, бизнесмен с именем. Недавно прошел Фестиваль «Черешневый лес», который Bosco проводит уже много лет. Я являюсь членом попечительского совета. И в рамках этого мероприятия состоялся вечер памяти Олега Янковского, который с самого начала был президентом попечительского совета. Фестиваль посетило столько достойнейших людей, которые не ходят на различные светские тусовки.
А сюда пришли. Заставьте, например, Гармаша ради кого-нибудь куда-нибудь прийти, хоть ему пообещают золотые горы, ни за что не согласится. А сюда ходит. Тогда же мы с Марком Анатольевичем Захаровым пришли к выводу, что настоящий режиссер — это Миша Куснирович.

— Галина Борисовна, творческому человеку очень трудно всецело отдаваться любимой работе без ущерба для семьи. Вы своей семье тоже недодаете?

Г.: Конечно! Я всегда говорю, что меня перемолол театр в своей мясорубке. Дети артистов растут за кулисами. Но могу сказать, что я неплохая мама, потому что успевала заниматься сыном, уделять ему внимание между репетициями. Помню, когда Денис учился в первом классе, его учительница стала жаловаться, мол, балуется, не слушается на уроках. А я ей так и сказала, что разрешаю шлёпнуть его и вообще делать все то, что она считает нужным. Сама его никогда не трогала. Честно, иногда даже побаиваюсь своего сына. Не люблю с ним спорить, и не потому, что он самодур, а потому что в нем очень сильно лидерское начало, и он не позволяет снисходительного тона по отношению к себе.

— Ваш сын, безусловно, — ваш любимчик. А есть ли среди актеров те, кого вы особенно выделяете?

Г.: Конечно, и я не скрываю этого и не боюсь кого-то обидеть. Любимчики-то они почему? Потому что та-а-ак относятся к своему делу, что невозможно остаться равнодушным. Любимчики могу меняться в зависимости от того, предают ли они свое дело, либо, наоборот, живут им, это как в конкурсе красоты, когда участвуют многие, а выигрывает лишь один человек. Назову, например, того, кто уже не работает в нашем театре, — Костя Райкин. В спектакле Товстоногова «Балалайкин и компания» он заставлял меня смотреть на себя так, как будто он — человек с биографией. А ведь роль была массовочная, в ней он просто двигал мебель. Вообще артисты — очень обидчивые люди, не буду выделять тех, кто сейчас работает в театре. Любимчики у меня были, есть и будут до тех пор, пока я живу.

Cтатьи из категории «Мировой Бомонд»:

Оценили статью: 1
1 балл2 балла3 балла4 балла5 баллов
Загрузка...